О`Санчес - Зиэль

– Что, друг Зиэль, – вопрошаю я сам себя, – одолеем свою часть Морева?

– А как же!

Легкий парок из моих человеческих губ, еще более призрачный, нежели Млечный Путь, исчезает в ночном пространстве, так и не достигнув ближайших звезд, а на нашу с Горошком стоянку возвращается, крадучись, робкая тишина.

Глава 3

При всем моем могуществе, мне не дано видеть сны, и я, в этом отношении, гораздо ближе к демонам, нежели к людям и зверям. Наверное, и стрекозы с муравьями живут без сновидений, но у них мыслей-то нет, чтобы это понять… Звери… Не знаю подробно, какие там мысли у зверей, тяжко подстраиваться и подглядывать за ними, ибо свои – то есть, мои – мысли впутываются и всю картину смазывают, однако, сны они точно видят: Горошек мой, когда спит самостоятельно, а не по хозяйской воле, то и дело вздрагивает, всхрапывает, или ухом тряхнет, или вздохнет тяжко-претяжко, чуть ли не до стона… И волшебные охи-охи видят сны, еще со щенячьего возраста, как я помню. Правда, я только одного охи-охи знал довольно близко. А вот цуцырям и драконам сновидения не положены. Тысячи раз пытался я изнутри понять, подглядеть, как выглядят сны – и лошадиные, и у охи-охи, и даже человеческие – бесполезно. Да: наблюдаю черно-белым лошадиным взором, как мой Горошек куда-то бежит, что-то ест… Но это не сон, а как бы призраки сна, я только воспринимаю нечто вроде миража или видения, сродни тем, что возникают после магических заклинаний в клубах колдовского пара… Например, вижу лошадиным глазом, как бы вместо Горошка моего, что ящер, похожий одновременно и на цераптора и на крокодила, бросается навстречу и хочет укусить… и кусает… Но я не чувствую ни страха, ни боли, мне не кажется естественным такое странное смешение очертаний и повадок в одном ящерном теле – призрак да и всё. А уж видений, призраков и миражей я повидал на своем веку, я их могу вызвать и создавать бесконечно много, с любой степенью достоверности и яркости… Нет, сон – это совсем другое: тысячи и тысячи людей всегда твердили мне одно и то же: сон – в него веришь, какая бы чушь не снилась, во сне – ты словно бы оказываешься в сумасшедшей былине, во сне ты ощущаешь цвет, вкус, запах, страх, радость – во сне ты живешь, да, живешь, но иначе, нежели наяву. А когда проснешься – сразу осознаешь, что это, все-таки, был сон, а не всамделишная жизнь… Не дано, не могу прочувствовать этот переход из яви в сон и обратно. Уж я такие видения себе наколдовывал, каждую мелочь в них, каждую сумасшедшинку до тонкости продумывал: мои «сновидения» и кусались, и обнимались, и пахли, и облик меняли… Но это все-таки был не сон, всего лишь созданная мною явь-призрак, а я – чуточку снаружи, до конца не погружаясь в рожденные моей волей образы. Ну не мог отрешиться от этого знания и от здравого рассудка, всегда моя голова наружу торчала!.. Пришлось смириться с вопиющим доказательством того, что и я не всемогущ… в сравнении и борении с самим собою.

Но я и тут приспособился довольно неплохо, чтобы поменьше выбиваться из человеческого обыкновения, хотя бы внешне: я сплю почти каждую ночь, однако сон мой – особенный. Я лежу и вспоминаю. А воспоминания мои могут быть, согласно моему желанию, настолько четкими, что я по памяти способен пересчитать все до единой хвоинки на случайной кипарисовой ветке, которую я боднул на бегу во время охоты на горулей в Сухой роще, что под Белым Птером, восемьсот лет тому назад! И в этих воспоминаниях я словно бы заново переживаю события давно ушедших дней… или эпох… но это только если я увлекусь, радостью или заботой, потребую от памяти своей медленных и точных подробностей.

Помню злосчастный день, когда в княжеском семействе Та-Микол бесследно исчез ребенок, младший сын Докари Та-Микол… Если быть поближе к истине, то само исчезновение пришлось на ночь… Здесь уж я не смог бы пересчитать былинки да иголки, потому что восстанавливал события только с чужих слов и видений…

Стоял день, обычный, в меру солнечный, теплый. Ребенок сидел на ковре, расстеленном в саду, и увлеченно возился с какими-то игрушками-погремушками. С полдюжины мамок и нянек находились при нем неотлучно, чуть поодаль несли полный караул княжеские телохранители, по дюжине на каждую смену… Все как обычно, да только упала звезда из высокого неба на грешную землю, и приняла та звезда облик зернышка, крохотного, сверкающего, похожего на светящуюся жемчужину. Упала прямо на ковер, возле ребенка. Случайность? Может быть, этого я до сих пор не знаю. Ну почему оно не упало предо мною??? Нет, нет! Не хочу!.. Ребенок увидел зернышко… или семечко, это не существенная разница… и взял его на крохотную мягкую ладонь… и засмеялся. И небесное послание не убило, не сожгло его дотла, ибо ребенок не знал перед миром никакой вины и не жаждал власти над светом и тьмою… И никто из людей, кроме малыша, гостинца того не узрел. Вдруг подул ветер, сильный, злой… но очень осторожный: ударил точно в блистающее семечко и смахнул его с детской ладони, и понес его… туда… куда… Не знаю. О, если бы я понял хотя бы примерное направление! Однако, в тот проклятый день, я – на беду себе или на радость, и уж точно, что на терзания – слишком увлекся перевоплощением в человека, по самую макушку занятого обольщением другого человека, дочери какого-то сельского помещика, чьи имена мне сегодня даже лень вспоминать… Но глас моего истинного естества – он, все-таки, достучался до меня и погнал туда, на Запад… Я не хотел никуда ехать. Но я желал! Я жаждал! Эти борения моего Я всегда уживались во мне, и я считал – и до сих пор считаю – правильными, естественными, глубоко свойственными мне, живущему человеческой жизнью. Представьте себе юношу, любящего распущенную и лживую женщину, или пьяницу, осознавшему пагубность своего порока: пьяница жаждет вина – но он не хочет пить его! Юноша влюблен в негодяйку, но он не хочет ее любить!..

Одним словом, когда я примчался туда, в западные пределы, стояла ночь. А ребенка, из памяти которого я бы мог понять нечто… ребенка уже не было в колыбели.

Богиня Луны Тара утаила его от меня, выкрав из родительского дома. Почему она так сделала? Потому ли, что покровительствовала ему с рождения, или эта… старая карга ее послала, мне назло?

Светило – это просто светило, беспредельно могучее, но равнодушное и далекое. Земля – это просто земля, обиталище всего земного. И я… Гм… человек, просто человек.

Нашел я мальчишку не скоро, через несколько лет, выведал у него из разума прошлые сведения и, в свою очередь, выкрал его у богини Луны… Для забавы, конечно, но и… на всякий случай. Как знать – когда он вырастет, вполне возможно, что его магическая сущность, ужаленная мимолетным соприкосновением с тем зернышком-семечком, подскажет мне полезное… Я опомнился и снова не хочу знать – куда оно делось! Но будет не лишним держать под рукой след, который может привести меня… Я освободился от приступа вожделения к небесному знаку сему и не собираюсь идти по следу, буде он обнаружится, но…